Мощицкий И. Поэзия должна быть глуповата 16+

Журнальный гид

Игорь Мощицкий окончил Ленинградский Технологический институт имени Ленсовета. Написал более двадцати пьес и не менее двухсот текстов песен к разным спектаклям. Спектакль «Прощай, Россия» Александринского театра стал лауреатом международного и российских театральных конкурсов. В 2016 году пьеса «Мой бедный Бенджи», написанная им на основе романа Фолкнера «Шум и ярость», вошла в шорт-лист VIII Международного биеннале современной драматургии. В 2017 году стал дипломантом Международного литературного конкурса имени Н. В. Гоголя за книгу «Записки конформиста». Победитель конкурса Гильдии драматургов России на лучшую современную комедию («Звезда из местечка», 2018 г.). Награжден дипломом жюри всероссийского конкурса «Антоновка» за пьесу «О пользе головоломок» с формулировкой: «За выбор достойного ракурса непростой темы и эмоциональную вовлеченность автора». Член Союза писателей и Гильдии драматургов Санкт-Петербурга и России.

Мощицкий И. Поэзия должна быть глуповата : повесть в двух снах // Нева. – 2026. – № 3. – С. 6-105. 16+

Мощицкий за свою жизнь был знаком не понаслышке со множеством известных и популярных режиссеров, актеров, композиторов и постановщиков. В своей новой книге он рассказывает о встречах с ними, о смешных и грустных ситуациях, о своей юности и том, как он стал писать стихи для театральных постановок. Знаменитые сейчас люди, в то время были никому не известны, и только начинали свой путь. Автор рассказывает о них с юмором и любовью. Текст сопровождает множество стихов Мощицкого, часть из которых на слуху по известным фильмам и постановкам.

Отрывок из повести:

Владимир Константинович Константинов являлся частью знаменитого в те времена тандема драматургов Рацер и Константинов. С тех пор, как в 1960 году великий Николай Павлович Акимов поставил их первую пьесу, Рацер и Константинов писали в год не меньше четырех пьес, которые шли во всех городах страны, разумеется, где были драматические или музыкальные театры. Рассказывали, как не то в Калинине, не то в Калининграде, осмотрев театральную афишу, они возмутились:

– Сколько здесь идет наших спектаклей? Пять? Мало!

Завистливые коллеги судачили об их гонорарах, и даже высоконравственный Даниил Аль позволил себе написать, вспоминая жизнь до Рацера и Константинова:

От лакировочных картинок
Порой стояла боль в висках,
А Рацер, да и Константинов
Еще ходили в бедняках.

Критики не понимали, что такое коммерческая пьеса, и относились к популярным авторам свысока – считали их пьесы слишком простыми и рассчитанными на невзыскательный вкус, ругали за мелкотемье. Но не все были с ними согласны. Сохранился портрет Рацера и Константинова работы Акимова, в котором великий режиссер и художник отразил свое отношение к ним – доброе и чуть ироничное. Говорили, что восхищенные драматурги просили портрет им продать, на что остроумный Акимов якобы ответил: «Если бы вы были молодыми и симпатичными девушками, я бы сказал, что хочу за него получить, но вы же на это не пойдете?»

Сейчас Рацера и Константинова мало кто помнит. Забылись их пьесы, кроме одной – «Ханума», написанной по мотивам старинной грузинской комедии.

Владимир Константинович Константинов оказался человеком приветливым. Ему недавно исполнилось пятьдесят лет, о чем оповестила мир «Ленинградская правда». Как и знаменитый перуанец Марио Льоса, он считал пятьдесят возрастом расцвета и ежедневно это подтверждал. Они с Борисом Рацером встречались каждый день и работали над очередной пьесой по восемь часов, причем вместе со страной не перешли на пятидневную неделю; выходной у них был один, в воскресенье.

Он забрал у меня пьесу и пообещал прочесть за неделю, затем предложил кофе и партию в шахматы. Кофе я выпил, от шахмат отказался, слышал, что у него первый разряд. Я прочел пару своих песенных текстов, и он поинтересовался, с каким композитором работаю. Я ответил, что с одним студентом консерватории, но пока на большую эстраду не прорвался ни один наш хит.

– Это потому, что вы стратегию неправильную выбрали, – объяснил Константинов. – В паре поэт-композитор хотя бы один должен быть знаменит.

Наш разговор перебил телефонный звонок. Звонил композитор Владимир Валентинович Дмитриев. К тому времени им в соавторстве с Рацером и Константиновым было создано шесть музыкальных комедий, их поставили более чем сто советских театров. Самая популярная из них «Левша» с успехом шла в Театре имени Ленсовета, а песенку оттуда «Меня ты, Маша, свела с ума. Что с парнем сделала косынка белая, не знаешь ты сама» распевала вся советская страна. Народ любил Дмитриева и за другие песни, которые исполняли Нина Бродская, Эдуард Хиль, Майя Кристалинская, Иосиф Кобзон, другие популярные эстрадные исполнители.

Обсудив с Дмитриевым какой-то проект, Константинов неожиданно сказал:

– Слушай, Володя! У меня тут молодой автор сидит. Может, поучишь его жизни?

Видимо, Дмитриев учить меня жизни согласился; Константинов записал мне номер его телефона и посоветовал не тянуть, позвонить на следующий день.

В передней он подал мне пальто. Моему удивлению не было предела: один из самых известных драматургов страны подавал пальто никому не известному автору.

– Нас так Николай Павлович учил, – объяснил он свой странный поступок.

Следующим вечером я позвонил композитору Дмитриеву и услышал:

– Я завтра уезжаю в санаторий. Позвоните мне в конце месяца, и мы встретимся.

Через неделю я снова оказался у Константинова. Он сказал, что прочел мою пьесу, она вполне профессионально написана, и поинтересовался, как дела с музыкой. Я ответил, что не хочу театру связывать руки, пусть сам подыскивает композитора.

– В театр вначале надо попасть, – улыбнулся Константинов. – У нас с Борисом дело на мази, и то театры фокусничают. В вашей пьесе много стихов, покажите ее Дмитриеву. Если она его очарует, он напишет музыку и сам отнесет ее в театр.

Эта мысль воодушевила меня чрезвычайно, но, придя домой, я немного скис. Оказалось, читая пьесу, окончивший филфак Константинов на каждой странице первого действия нашел и отметил шариковой ручкой не менее трех грамматических ошибок (спасибо хористке). На страницах второго действия ошибки пропали (то есть его Константинов не читал). Зато на трех финальных страницах они снова появились: чем сердце успокоилось, он все же поинтересовался. Я подумал: «Наверно, и в театрах пьесы дебютантов так читают - просмотрят первое действие, и все ясно (хотя ни фига им не ясно)».

За день до того, как Дмитриев должен был вернуться в Ленинград, я подъехал к Дому искусств, где должен был состояться вечер Марка Захарова, и оказался в толпе безбилетников. Откуда-то вынырнул Константинов и спросил:

– У тебя билет есть?

– Нет, – ответил я.

– Стой здесь.

Он исчез и вскоре вернулся с билетом, сказал:

– Как пройдешь, верни. Надо еще уйму людей провести.

Константинов снова скрылся за массивными дверями Дома искусств. Переждав минуту, я прошел вслед за ним и оказался в небольшом фойе, переполненном в основном молодежью, подумал: наверно, многие попали сюда примерно так же, как я. Подобная мысль возникла и у администрации дома, потому что в фойе возникла дама начальственного вида. Она уселась за принесенный для нее столик и объявила:

– Что-то вас слишком много. Прошу всех предъявить пригласительные билеты.

Почему-то я оказался у ее столика первым. Дама рассмотрела мой билет и спросила:

– Где взял?

– В Союзе писателей, – ответил я, и все, стоявшие за мной, рассмеялись.

Дама недовольно фыркнула и задала тот же вопрос ставшему за мной парню.

Что он ответил, я не услышал, потому что меня отвел в сторону Константинов. Он забрал пригласительный билет и спросил:

– Ты сегодня радио слушал?

– Нет, – почему-то насторожился я.

– Дмитриев умер. Прободение язвы желудка, ему было всего пятьдесят шесть лет.

Настроение было испорчено, но я все же прошел в зал, который обожал с детства.

Встреча началась со вступительного слова Марка Захарова, и оно оказалось впечатляющим. Он рассказал, что недавно поставил пьесу Шатрова «Синие кони на красной траве», где Ленин из начала двадцатых годов ругал бюрократов семидесятых. «Выступая публично, я, как правило, говорю неправильно и сейчас наверняка тоже скажу неправильно, - заявил он. - Но негоже нам, атеистам, превращаться в идолопоклонников». Так Захаров намекнул на избыточное число памятников Ленину в стране, которое все увеличивалось. Недаром скульпторы называли Ленина кормильцем.

Потом выступил любимейший народом артист Леонов, который с грустью говорил о горькой актерской судьбе. Вспомнил безвременно ушедшую прекрасную Изольду Извицкую, Владимира Коренева, при виде которого когда-то трамваи останавливались. Сказал, что за спиной актеров прячутся инсульты и инфаркты, и эту мысль подтвердил, умерев от инфаркта в шестьдесят семь лет.

Выступили и другие знаменитые артисты, сказали много интересного, но я не все услышал, терзала мысль, что с уходом Дмитриева для меня закрылся просвет на пути в прекрасный мир театра.